Неточные совпадения
— «Жития нашего время яко вода на борзе течет, дние лет наших яко дым в воздусе
развеваются, вмале являются и вскоре погибают. Мнози борются страсти со всяким человеком и колеблют
душами. Яко же волны морские — житейские сласти, и похоти, и желания восстают на
душе… О человече! Что твориши несмысленне, погубляеши время свое спасительное, непрестанно весь век живота твоего, телу своему угождая? Что хощеши?..»
Вся германская философия
развилась на этой почве, в Канте достигла вершины субъективного самоуглубления, в Гегеле перешла в ложную, рационалистическую объективность и только в Шеллинге пыталась выйти в ширь мировой
души, но не вполне удачно.
Вся античная культура вошла в средневековье, мировая
душа жила и
развивалась в течение этих оклеветанных веков.
Ардальон согласился и на извозчике полетел домой за черновою рукописью. Его
душила злость и досада, но в тщетном бессилии злобы он только награждал себя названиями осла и дурака, а Верхохлебову посылал эпитеты подлеца и мерзавца. «Двести пятьдесят рублей — шутка сказать! — так-таки ни за что из-под носа вот прахом
развеялись!.. Экой мерзавец! Чуть три половины не отнял! Три половины! Тьфу, подлец какой!»
Когда же
развилась в нем эта любовь к иноземцам и в какой мере она владела его
душою при начале его правления?
«Куда торопишься? чему обрадовался, лихой товарищ? — сказал Вадим… но тебя ждет покой и теплое стойло: ты не любишь, ты не понимаешь ненависти: ты не получил от благих небес этой чудной способности: находить блаженство в самых диких страданиях… о если б я мог вырвать из
души своей эту страсть, вырвать с корнем, вот так! — и он наклонясь вырвал из земли высокий стебель полыни; — но нет! — продолжал он… одной капли яда довольно, чтоб отравить чашу, полную чистейшей влаги, и надо ее выплеснуть всю, чтобы вылить яд…» Он продолжал свой путь, но не шагом: неведомая сила влечет его: неутомимый конь летит, рассекает упорный воздух; волосы Вадима
развеваются, два раза шапка чуть-чуть не слетела с головы; он придерживает ее рукою… и только изредка поталкивает ногами скакуна своего; вот уж и село… церковь… кругом огни… мужики толпятся на улице в праздничных кафтанах… кричат, поют песни… то вдруг замолкнут, то вдруг сильней и громче пробежит говор по пьяной толпе…
Души же моей он не знал; потому что любил ее, потому что в то самое время она росла и
развивалась, и тут-то я могла обманывать и обманывала его.
А теперь скажите мне, что лучше по-вашему: помогать
развиваться молодой, жаждущей света, познания
душе, или без толку юродствовать, бегая вприпрыжку за синими фраками наших учителей, «обожать» их, всячески проявляя в подобном поведении собственную глупость?
Его речь полилась плавнее, голос окреп, события жизни связно потянулись одно за другим,
развиваясь, точно клубок серых ниток, и освобождая маленькую, хилую
душу от грязных и тяжёлых лохмотьев пережитого ею.
— Худая и больная женщина вряд ли может быть глупа, — возразил молодой человек. — Все дураки пользуются обыкновенно благом здоровья: у них тело
развевается на счет
души.
И проклянет, склонясь на крест святой,
Людей и небо, время и природу, —
И проклянет грозы бессильный вой
И пылких мыслей тщетную свободу…
Но нет, к чему мне слушать плач людской?
На что мне черный крест, курган, гробница?
Пусть отдадут меня стихиям! Птица
И зверь, огонь и ветер, и земля
Разделят прах мой, и
душа моя
С
душой вселенной, как эфир с эфиром,
Сольется и
развеется над миром!..
Нет, я мог бы еще многое придумать и раскрасить; мог бы наполнить десять, двадцать страниц описанием Леонова детства; например, как мать была единственным его лексиконом; то есть как она учила его говорить и как он, забывая слова других, замечал и помнил каждое ее слово; как он, зная уже имена всех птичек, которые порхали в их саду и в роще, и всех цветов, которые росли на лугах и в поле, не знал еще, каким именем называют в свете дурных людей и дела их; как
развивались первые способности
души его; как быстро она вбирала в себя действия внешних предметов, подобно весеннему лужку, жадно впивающему первый весенний дождь; как мысли и чувства рождались в ней, подобно свежей апрельской зелени; сколько раз в день, в минуту нежная родительница целовала его, плакала и благодарила небо; сколько раз и он маленькими своими ручонками обнимал ее, прижимаясь к ее груди; как голос его тверже и тверже произносил: «Люблю тебя, маменька!» и как сердце его время от времени чувствовало это живее!
Ей становится страшно, и потребность сочувствия
развивается сильнее, и она напряженно и трепетно ждет другой
души, которая бы умела понять ее, отозваться на ее святые чувства, помочь ей, научить ее, что надо делать.
Строго говоря, поэтическое чувство есть почти во всяком человеке. Чрезвычайно трудно найти таких грубых и холодных людей, на которых ничто не производило бы впечатления, которые были бы равнодушны ко всему на свете. Но в обыкновенных людях чувство это проявляется очень слабо и нередко заглушается разными житейскими расчетами и обстоятельствами. В поэте же оно
развивается весьма сильно, является господствующим над другими сторонами
души и выражается очень ярко, несмотря на все внешние препятствия.
Я тогда… за одно неосторожное ваше слово… чувству моему, которое следовало бы
задушить в себе… я позволила
развиться до безумия, и безумием этим я погубила было того человека, которому больше всех на свете желала счастья.
Могут ли широко
развиваться при них те задатки любви и отзывчивости, которые заложены в его
душе?
Хранитель милых чувств и прошлых наслаждений,
О ты, певцу дубрав давно знакомый гений,
Воспоминание, рисуй передо мной
Волшебные места, где я живу
душой,
Леса, где я любил, где чувство
развивалось,
Где с первой юностью младенчество сливалось
И где, взлелеянный природой и мечтой,
Я знал поэзию, веселость и покой…
В
душе несчастной
развивается суетная страсть к нарядам и глухое, но очень понятное негодование на домашнее попрошайничество.